Хроника постижения еврейства…

(Сейчас  2022 год.  Печатаю вторично  эту  статью,  а  вот читаю — как  сценарий… А  что,   если  вдруг,  кто — то  в  Израиле  решиться  отправить  эту обычную,  для  нас  в СССР историю — на  экран! — А.Ш.)   

Альберт Шамес.  Кирьят — Гат.

(Предусловие: Если ты  ещё  ни  всё  знаешь о своей «особенной национальности»,  то  тебе об  этом — обязательно напомнят и даже  припомнят того, чего  они  сами  не  видели  и  не  слыхали,  а  просто  повторяют  оговоры  звучащие  в   семье:  сначала  по детской  глупости,  а  взрослому — прямо по  душе! 

А ведь  ты, товарищ — юдофоб, ни  чем  ни  отличаешься  от  нациста,  который  и  тебя,  юдофоба  — хотел бы захватить  и  уничтожить  или  превратить  в  раба!  Все  это сводится —  либо  к  личному  недоумию,  либо  от  врождённой  подлости, ибо  третьего — не  дано! Разве что по найму! — А.Ш.)

1944 год. Глубокий тыл. Наш  военный городок невдалеке от города Чита. Наши отцы — офицеры с первых дней войны сражались с нацизмом. Мой сверстник,  примерно  моего  возраста,  за  что — уже ни помню — обозвал меня жидом. Это  слово  для  меня  было  незнакомым  и  когда я пришел домой,  то спросил у мамы:  Что  это  значит?  И  мама,  после  длительной  паузы  сказала:  Посмотри, сынок, в зеркало…

Я сразу глянул туда. На меня смотрела курносая физиономия с растрепанной светлой шевелюрой,  а  когда  повернулся  к  ней, чтобы пополнить свои познания, то по ее лицу — сразу понял, что этого делать ни стоит!

* * *

1946 год. После войны отец  получил назначение в Киевский военный округ и  сразу приехал за нами. Мы больше недели добирались до места — новой папиной службы. В дороге мама с папой о чем-то тихо говорили на идиш  и  плакали  молча.  Соседи по купе менялись часто, а один даже выпрыгнул в окно, причем, на полном ходу, после того, как ткнул пальцем в папины награды и с гадливой улыбкой поинтересовался:

— Почем на ташкентском базаре такой иконостас?..

И тогда мой тишайший папа достал из кобуры наган и приказал этому человеку:

— Пошли к коменданту, фашистская сволочь!

Этого оказалось достаточно, чтобы этот  протрезвевший мерзавец — вышиб головой вагонное стекло… И пока кто-то догадался потянуть за стоп-кран, поезд проехал достаточное расстояние, чтобы беглец успел скрыться. Если, конечно, он не разбился насмерть…

* * *

Тот же 1946 год. В Киеве на базаре мне купили санки. Полозья были из мощного уголка, а крышка соответственно, из толстых досок. На таких бы уголь возить мешками,, а не кататься с горки. Но, к моему счастью, очень быстро собралась компания и мы всем гуртом, подобно бурлакам, тащили сани наверх, а потом, цепляясь друг за друга, весело катили вниз, опережая всех по скорости и дальности полета.

Но пришла весна и те, кого я уже считал своими друзьями, стали меня сторониться. Я пытался выяснить, в чем дело, и тогда один из них поставил жирную точку:

— Ты Абрамчик не обижайся… Но мамка сказала, чтобы нам с тобой не гулять…

— Какой я тебе Абрамчик? — обиделся  я.

— Так тебя тут все так зовут!

Но, всю  зиму  —  меня  называли  Аликом?!

Короче  говоря, сезонная дружба растаяла вместе со снегом. А я и до сих пор не понимаю, как это они сумели вычислить мой этнос, ибо я говорил на русском, без всякого акцента и намного лучше своих украинских «друзей».

Так  что,  вполне естественно, что дома я поделился  такой  внезапной  обидой.

И  Абрамчик —  тоже  ласкательная форма  вполне  распространённого имени, — объяснил мне папа, но мама резко  прервала его:

— Хватит!.. Он уже большой и должен знать, что мы относимся к другой, но тоже советской нации, которую немцы стремились уничтожить и не без помощи местных полицаев. И кто знает, что делали в оккупации их отцы… Оттого их родители, наверное, бояться, чтобы дети чего не выболтали… Во всяком случае — они тебе не друзья, и нечего с ними водиться… А друзей себе найдешь, мир не без добрых людей…

* * *

Года через два,  папу перебросили в город Прилуки. Жили мы на окраине, в небольшой хатке с глиняными полами у очень доброй женщины, которую война оставила полной сиротой.

А вот школа была далековата и пока я добирался на занятия, меня каждый раз останавливали местные подростки и грабили в стиле благородного Робин Гуда. То есть, они извлекали из моего портфеля бутерброд, завернутый, в вощенную бумагу, потом вожак позволял мне откусить небольшой кусок, после чего они честно делили добычу между собой. А так как я не мог пожаловаться на тех, с которыми делил кусок хлеба, то мама долго ничего не подозревала, но однажды вожак не пришел, и тогда, самый наглый из них, после изъятия известного продукта — забрал себе все, не позволив мне снять пробу.

— Так не честно! — возмутился я.

— Нажрешься дома! Твой батька — притащит сколько надо, — ответил он мне, под одобрительные ухмылки остальных. — Ваши нигде не пропадают!

— Какие это — «ваши»?

— Нехристи! Жиды!

И тогда, не колеблясь, я бросился на него, а он был покрупнее… Перемазались в грязи оба. В таком виде в школу идти я не мог, и пока мама приводила одежду в порядок, я как мог, пытался избежать, столь нежелательных подробностей, а когда окончательно запутался, то был вынужден все изложить по порядку.

-То, что ребята забирали твой завтрак, — сказала мама, — это у них не от злобы, а с голодухи! Ничего страшного. Теперь будешь завтракать перед школой, а бутерброд я буду давать как и прежде! А вот по поводу оскорбления папы, мы завтра пойдем в школу и выясним, откуда у этого пацана такие взгляды на жизнь!

И  на следующий день, мама встретилась с моей классной руководительницей и подробно изложила ей причину визита. Но учительница поспешила замять тему:

— Что спрашивать с глупого подростка… Вы лучше с сыном займитесь диктантами на украинском языке… В каждом слове делает по несколько ошибок! А ведь украинский хлиб имо!

— А я думала, что едим мы хлеб советский, — парировала мама, и  это  женщина сразу и сильно побледнела.

Времена были такие подлые, что за иное слово можно было угодить в места весьма отдаленные и не вернуться. Мама это поняла и после короткой паузы, поспешила успокоить женщину.

— Может вы и правы… О пацане забудем… А по поводу украинского языка, сын им не владеет, так как мы приехали с Дальнего Востока, но я постараюсь ему помочь….

Но,  нас снова перебросили в Узин — отдельный военный городок при очень большом аэродроме. Сразу, за двойным проволочным ограждением с нашей стороны стоял разрушенный еще с войны корпус под номером один. Это были остатки стен высотой до первого этажа, и целые горы битого кирпича. Иногда наши старшие ребята, видимо не поделившие с деревенскими девушек, вызывали их на бой, и мы швыряли друг в друга осколки кирпичей, а в случае точного попадания одна из сторон, вопила от восторга. Но однажды кто-то оказался слишком метким, и попал деревенскому парню прямо в лоб, и пострадавший пацан от беспомощной ярости,  от  того, что они ни  могли проникнуть к  нам -, вдруг истерично завопил:

— Жиды вы все! Жадюги и трусы!

Но самым, неожиданным, для меня, стал ответный вопль возмущения, уже с нашей стороны. И наши хлопцы, дети  офицеров  — в долгу не остались и начали кричать:

— Ты сам жидок, пархатый еврейчик!

А  я  подумал:

«Что  мы, за народ,  если нас проклинают  и  те  и  другие?!»

Мама с папой, выслушав меня, долго переглядывались, видимо оценивая, насколько можно мне довериться, и, наконец, мама решилась.

— Ты уже знаешь, что евреи — это народ, который хотели уничтожить фашисты, а для того, чтобы оправдать свои злодеяния, распространяли про нас разное вранье, так что есть и те, кто в это охотно поверил… И теперь тебе самому придется судить, являемся ли мы — теми злодеями, о которых столько болтают!

— Ты уже школьник, — напомнил папа, — и должен понимать, что все, о чем говорится в доме, не обязательно знать другим. Среди твоих ребят есть добрые и злые, умные и не очень, а это значит, что одно и то же слово каждый из них может понять по-своему, А потом попробуй доказать обратное! Согласись, что лучше держать рот на замке! Но, видимо, это не всегда возможно…

Однажды папа вернулся из клуба, где обычно проходили совещания офицерского состава, и решив, что я уже сплю, а  потому  поведал маме о том, что там произошло. В моем вольном пересказе это прозвучит примерно так:

— Начфина Фельдмана унесли на носилках, — сообщил папа шепотом, — приехал командующий корпусом и поинтересовался у зала, какие у них есть претензии. В основном подняла руки молодежь. Один лейтенант обиделся на меня, так как я ему отказался заменить разорванную, новую портупею. Другой брякнул о частой задержке денежного довольствия и так далее, в том же духе. Командир полка пригласил на сцену нас, в порядке отчета. Генерала почему-то сразу заинтересовали наши фамилии, а когда мы представились, заметил под общий одобрительный смешок зала: «Ну, тогда все ясно!»

-Что вам ясно, товарищ генерал? — спросил его Фельдман. Я деньги не печатаю и не ношу в карманах галифе, а выдаю по мере того, как они поступают, да и майор Шамес (то есть мой папа — А.Ш.) не может нарушать существующие нормы…

— Говори за себя, — побагровел командир корпуса, — как ты разговариваешь со старшим по званию? — и он двумя кулаками ударил по столу.

— А разве, я с вами на «ты»?! — спокойно одернул его Фельдман. — Я такого хамского панибратства и друзьям не позволяю!

— Уберите этого наглеца, а не то я сам с ним разделаюсь! — и ничтожество в мундире, потянулось за оружием.

— Подполковник Фельдман, подчинитесь! — приказал ему командир части — в попытке спасти положение, — вы свободны!

Начфин сделал шаг-другой в сторону зала, но вдруг пошатнулся и упал.

— Врача, — крикнул папа, и на сцену бегом поднялся доктор.

— Так он не только наглец, но и тряпка, — бросил генерал вслед носилкам.

И тут уж папа забыл о всякой осторожности!

— Тряпка? — повторил он вслед за генералом.

— А что вы о нем знаете?! На подполковнике живого места нет — горел в торпедном катере и пошел на таран… Даже фашисты оценили этот подвиг, выловили  выловили из воды, и положили в свой госпиталь… Там же его освободили наши… А дома долечивался и учился!

Что же касается моего участка, то мне обидно не за себя, а за моих солдат. Молодым летчикам и в голову не приходит, что вся моя тыловая команда состоит из круглых сирот, ибо этим дядькам, которые годятся им в отцы, а то и в деды, просто некуда теперь возвращаться, и все их радости и заботы только о вас! Недаром они зовут вас сынками, а вы их — тыловыми крысами! Где ваша совесть? Ведь это солдаты, которые вытянули всю войну. Я им не раз уже предлагал надеть на праздник ордена, чтобы вам, наконец-то стыдно стало.

А по поводу жалобы на урезанный паек, пока меняют самолетный парк и нет полетов, мы с командиром решили передать часть дополнительных пайков в каждую семью, где есть дети, а для остальных закололи кабанчиков и именно поэтому вы уже неделю балуетесь сальцем… И возражений вроде не поступало! А портупею я отдам свою, если меня по этой жалобе отправят на гражданку. Я могу быть свободным?! — и он, не ожидая ответа, спустился по ступенькам в зал!

Что же касается Фельдмана, едва он начал ходить, как подал рапорт командиру части с требованием собрать суд офицерской чести, и на общем собрании, потребовал от генерала извиниться, или же он, будучи старшим флотским офицером, готов пойти даже на дуэль!

И командующий авиакорпусом, представьте себе, извинился… Был он человеком сравнительно молодым и только в начале своей карьеры, так что скандал ему был ни к чему. Но Фельдмана довольно скоро перевели из авиации в какое-то кочевое военно-строительное подразделение, а папу следом за ним, без указания причины, направили в Скоморохи, на стратегический аэродром рядом с Житомиром,  а  ведь  этот  город,  где  родились  и  выросли  мой  папа  и  мама,  и  где  были  уничтожены  полицаями  или  немцами  —  их  большие  семьи.  А  где  их  могилы  —  так  и  не  нашли!

* * *

В Житомире мы сняли комнату у некоего Ребмойши, именно так я воспринял его имя на слух. Ребмойша сам недавно прибыл из эвакуации, но уже успел вернуть себе дом и обзавестись кошерным хозяйством. Меня, из-за отсутствия обрезания, он называл только гоем и постоянно подбивал маму сделать мне «абрыз». Что это значило, я тогда не понимал, но меня спасла принадлежность отца к партии большевиков. Он так и сказал ребе:

— Я коммунист и разговор окончен!

— Но,  твой  сын еще не в партии, — возразил ему раввин, но  был  вынужден  подчинился.

Сын Ребмойши, Монька, прежде чем выйти на улицу, старательно прятал пейсы под большую, армейскую фуражку, но это редко когда помогало. И хотя каждый раз по дороге в город — он менял свой маршрут, но его все равно встречали и заставляли кланяться в сторону местного православного собора, притягивая к земле за волосы. А Ребмойша по этому поводу говорил:

— Придет время и каждый получит свое. Кто за муки и терпение, а кто — за причиненное зло!

Монька при этом только зло косился на отца, но молчал. Со временем мы переехали на другую квартиру, и я с ним не встречался лет эдак десять, пока ни  встретил  его  в спортзале, где он тренировал боксеров. Мы с ним вспомнили о прошлом. Как оказалось, однажды он таки решился и постригся наголо. Его мучители сначала ахнули, но уловили юмор ситуации и отстали. А потом он со школьным товарищем записался в секцию. Тренеру понравилась его спортивная злость при незлобном характере, и как говорится — дело пошло. Постепенно он набрал вес и мастерство, и по совету тренера поступил в институт. А дальше Моисей  поведал мне  историю:

— Были назначены отборочные соревнования. Ко мне  подошел сокурсник и рассказал,  что  тот  парень,  который  бМоисею  удет  с  тобой  в  паре  драться,  меня  спросил: «Это правда, что ты из «недобитых?»  Естественно,  что  его — Моисею  показали,  а  он  сам  подошёл  к этому  мерзавцу  и  предложил  на  выбор: Либо  я  на  ринге откажусь  от  встречи  и  объясню  причину  отказа,  либо  мы  встретимся,  при  свидетелях  от  каждой  стороны  в  свободной  схватке,  ибо  я  с  полицаями —  по  правилам  не  дерусь!  Он  сбежал  и  наверное  до  сих  пор  проклинает  евреев, ведь  был вполне  перспективным  бойцом!

— А как твой отец? — Спросил  я  его.

— По-прежнему режет деток по живому… Мне говорит: «Кончай со своим мордобоем, приходи учиться профессии…» Насколько я знаю, он остался в городе один — потому нарасхват… А на прошлой неделе он застал воров в курятнике… Так он им говорит: «То, что вы уже взяли грязными руками, мне не принадлежит. Но не спешите товарищи кушать… Вы же знаете моего Моню, так он вас завтра навестит».

— И ты вмешался?!

— Нет! Тем же вечером передали деньги по базарной цене! А куры понадобились на свадьбу… Между прочим — еврейскую…

— Так ты теперь вроде короля квартала?! — пошутил я.

— Все местные «короли» давно уже за решеткой, или на пути туда, — ответил он вполне серьезно, — а мне этого не надо. Но вправить челюсть разной сволочи надо уметь. Я ведь, в основном, набираю в группу самых тихих и слабеньких, и когда они, наконец, обретают чувство своего достоинства  и  умения  защиты. Я  сам был таким! Может  быть  еврей с пейсами и без, но обязательно с кулаками!

А всего в квартале от Ребмойши стоял крепкий, кирпичный дом, в котором до войны жила семья моей мамы, и она долго не могла без слез, смотреть в ту сторону, но и жизнь на съемной квартире была далеко не сахар. А однажды на городской толкучке — она увидела что-то из родительской мебели, и ей пришла в голову идея, попробовать вернуть родительскую собственность, но не ради того, чтобы там жить (это было исключено), а хотя бы продать и поделить деньги с единственной уцелевшей сестрой.

В горисполкоме ее внимательно выслушали и направили к начальнику, который только развел руками.

— А куда мне девать тех  жильцов?

— Но мне  здесь сказали, что они живут с довоенных  лет, а это — полное  вранье! Они могли там поселиться — только во время войны,  когда  немцы  уже  уничтожили  мою  семью.  А  кого  награждали  немцы  квартирами?!

— Гражданка, вы лучше на этом остановитесь. Такие подозрения в сторону известного партизана — подпольщика я позволить не могу!

— Но это была собственность моих родителей!

— И вы сможете это доказать? Архивы, как известно, уничтожены  немцами  при  отступлении,  но  конечно,  мы  попробуем  что — то  найти!  Заходите!

— Как удачно все складывается… А  ни  проще ли  опросить  у  соседей  — ведь  в  том  районе города  дома  не  разрушены…   

— Дамочка, пока вы прятались там в тылу, мы здесь…

— А  мы  жили  в  военном  городке  на  границе с  тайгой,  где  все  мужья,  все  четыре  года  были  на  фронтах,  а  вернулись  только  живые!  Вот незадача… Да? Так смогу я получить свой дом?! Я даже допускаю, что ваш партизан может дом выкупить! 

— Вы  это ему  предлагали?

— Дважды посылала заказное письмо… Без ответа!…

— Может, у человека денег нет?

— А, может, совести!  Я  описала, что  в  живых  остались  только  я  и  сестра,  а  живём  на  частных  квартирах!

— С вашим язычком, мадам, я бы не советовал…  Кстати, между нами, «хозяин» вашего дома, сотрудничает с органами…

Когда мама сделала отчет — об этом визите, то отец потом долго в был  растерянности,  а  потом промолвил:

— Ты, дорогая, вроде читаешь газеты, слушаешь радио, а рассуждаешь, как малое дитя… Нашла время искать справедливость! Тот мужик моментально найдет на тебя управу, да и на нас всех. Моли бога, чтобы у твоей болтовни не выросли ноги… Ты забыла, как наша бригада дошла до того, что вместо комбрига у нас командовал комроты. Всех вычистили по доносам. И как ты думаешь, кто на нас писал? Бойко! В Орше, при разгрузке танков налетели самолеты и он не успел спрятаться, так ему сбоку прострели задницу. А потом наш новый комбриг собрал командиров и говорит: «Видимо, бог таки есть — поразил засранца в нужное место! Я едва принял дела, как он забросал меня доносами! Даже война его не остановила!»

— Бойко? — поразилась мама. — А мы с его семьей жили душа в душу, а иначе могли и не выжить! Его жена столько для нас сделала… Говорили, что он пропал без вести!

— Причем здесь он? Я хотел тебе сказать, что вокруг ничего не изменилось! Немцы пришли и ушли, а наши цурыс по-прежнему рядом… Будь умнее… И не повторяй даже прочитанное в «Правде». Завтра все может измениться… А нам надо это пережить!

Отец оказался прав. Сталинская охранка зверствовала повсюду. Время от времени в школе исчезали учителя, а в поликлинике врачи, и по странному совпадению — в основном евреи! Папу отозвали из отпуска, так как его заместителя увезли на дознание в связи с пищевым отравлением летного состава, когда он пустил в борщ консервированные компоненты с непросроченным (заметьте) сроком годности. Казалось бы, все претензии к заводу-изготовителю, но, видимо, там не нашлось подходящего еврея, вот и пригодился капитан-цыган!

Когда Сталин умер, моя мама заплакала. Я ее начал успокаивать, но она вытерла платочком глаза и неожиданно сообщила:

— Это, сынок, от счастья… Хотя, может, еще рано радоваться… Неизвестно, кто придет… Так что не болтай, где не надо!

— Обижаешь мама! Я уже почти взрослый!

Мне шел тринадцатый год — самое время, для становления еврейского мужчины!

Еженедельник «Секрет»

Метки: блог Альберта Шамеса

Источник <https://c1t2v3f4i.jimdofree.com/новая-страница-1/>

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s